Вдруг какой-то великан из задних рядов испустил громкий вопль, схватил с телеги топор, обеими руками занес его высоко над головой и, немного покачиваясь на бегу, обрушил его на оконную раму дома на углу, принадлежавшего торговцу пряностями. Оглушительный треск эхом разнесся по всему зданию, а в ответ изнутри послышались испуганные крики. На эти звуки, точно мотыльки на огонь, слетелись остальные. Дюжине молодцов понадобилось минут десять, чтобы очистить себе путь в дом купца. А те, кто позади, между тем обводили глазами площадь. Капитан готов был спешиться, когда я спустился с крыши, чтобы позвать госпожу. Но двор внизу уже опустел, и я успел вернуться как раз вовремя, чтобы услышать, что подо мной отпираются главные ворота, и увидеть сверху, как она выходит на окутанную сумерками площадь.

Что же они увидели, когда ворота распахнулись и из них показалась моя госпожа? В течение всей своей жизни Фьямметта Бьянкини была постоянным и заслуженным объектом мужского восхищения, и восхищение это чаще всего приносило вполне вещественные плоды, добрая часть которых ныне покоилась в больших сундуках, надежно схороненных под свиным пометом. Но сейчас окинем ее простым взглядом — таким, каким смотрели на нее эти мужчины. Она была высока ростом — такими рослыми бывают только богатые женщины, привыкшие ездить верхом с высоко поднятой головой, — и она была прекрасна. Кожа гладкая и белая, как алебастр, груди, едва прикрытые лифом из золотой парчи; таковы были притворно-скромные ухищрения соблазна в городе, населенном богачами, давшими обет безбрачия и вынужденными изображать добродетель, хотя многие из них и расхаживали по улицам, едва не протыкая рясу бесстыдно торчащим удом, будто древком.

Глаза у нее были зеленые, как весенняя поросль, губы — полные и алые, а щеки покрывал персиковый румянец. Но настоящей красавицей ее делали волосы. Ибо волосы моей госпожи напоминали золотую реку в пору половодья, а их оттенки были богаты, как шум вод, — потоки светлого золота и подсолнечника смешивались с медом и красным каштаном, и это причудливое и одновременно естественное зрелище ясно говорило: это дар Божий, а не плод опытов с аптекарскими жидкостями.