— Браво, Джакомо. Ты будешь разливать вино.

— Госпожа…

— Что, Бальдассаре? — спросила она, едва повернув голову в его сторону.

— У нас в погребах есть три ружья. А в кухне — целый ящик ножей. — Он вытер руки об штаны. — Если каждый из нас возьмет по ножу…

— Если каждый возьмет по ножу, то, скажи на милость, как же ты будешь разрезать поросенка? — Теперь она повернулась к повару и смотрела ему прямо в глаза.

Он выдержал ее взгляд.

— Простите меня, госпожа, но ведь это безумие. Разве вы не слышите, что творится на улицах? Теперь поросята — это мы. Они уже рубят нас в куски, как мясо.

— Не спорю, это так. Но, какими бы грубыми мужланами они ни были, я полагаю, даже у них не хватит безрассудства утолять голод, изжарив наши заколотые тела.

Адриана, стоявшая возле госпожи, испустила длинный горестный вопль и рухнула на пол. Я хотел шагнуть к ней, но Фьямметта остановила меня взглядом.

— Вставай, Адриана, — проговорила она сердито. — Всем известно, что, если женщина уже лежит, гораздо легче задрать ей юбки. Ну, вставай же. Живо!

Адриана, судорожно всхлипывая, поднялась, а всем, кто был в комнате, передался ее испуг.

Фьямметта развернулась, и я увидел борьбу ярости и страха на ее лице.

— Да что с вами со всеми произошло? — Она стукнула кулаком по столу, да так сильно, что звякнули приборы. — Вы сами подумайте. Не могут же они перебить римлян всех до единого. Тех, кому суждено выжить, спасет собственная хитрость, а не какие-то тупые кухонные ножи! Впрочем, так и знай, Бальдассаре, я прощаю тебе тупые ножи, потому что твои соусы искупают мясницкую грубость твоих ударов. Когда они доберутся до нашего дома, конечно, среди них могут оказаться и такие, кто еще не утолил страсти к блуду и крови, но будут и те, кто всем этим пресытился. В аду горят и сами черти, кои там обитают, а бешеная жажда убийства способна доводить и до безумия, и до болезни.